Библиотека (статистика, документы, ссылки): Профилактика ВИЧ/СПИДа среди потребителей инъекционных наркотиков >> Снижение вреда: теория и практика >> Глава 6. Личность и социальное обучение: теория контролируемого употребления наркотиков

Наркотик, установка и окружение

Норман Зинберг

Опубликовано при финансовой поддержке Департамента Международного Развития Объединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии (The Department for International Development (DFID))

Глава 6. Личность и социальное обучение: теория контролируемого употребления наркотиков

Краткое содержание: На первый взгляд, связь между личностью (установкой), социальной структурой (окружением) и наркотиком кажется очевидной. Однако, хотя эту связь легко проследить в теории, на практике взаимодействия трех этих факторов удивительно сложны. Автор рассматривает различные подходы к этой проблеме: позиции сторонников теории психоанализа Фрейда и других специалистов в этой области. Основной недостаток большинства существующих подходов к проблеме наркозависимости заключается в том, что в них обычно учитывается взаимодействие лишь двух факторов: наркотика (то есть его фармакологических качеств) и личных характеристик потребителя наркотиков. Для того чтобы понять истинный характер отношений между тремя этими факторами, необходимо рассмотреть понятия, разработанные Хайнцем Хартманном — РАЭ (релятивная автономность Эго) и ПО (предполагаемое окружение).

На первый взгляд, связь между личностью (установкой), социальной структурой (окружением) и наркотиком кажется очевидной. Каждый знает, что психические состояния могут быть самыми разнообразными, что они подвергаются влиянию окружающей среды и что наркотики могут оказывать на них мощное воздействие. Однако, хотя эту связь легко проследить в теории, на практике взаимодействие трех этих факторов является удивительно сложным. Большинство из нас привыкли воспринимать наркотики в контексте медицины, в которой они используются для лечения некоторых болезней. Таким образом, мы ошибочно считаем, что наркотик оказывает одинаковое воздействие на разных пациентов с одним и тем же заболеванием и — еще более грубой ошибкой считается, что воздействие наркотика на пациента носит постоянный характер, то есть не изменяется с течением времени. Врачи не стремятся развеять эту иллюзию, поскольку они заинтересованы в том, чтобы максимально повысить терапевтический эффект прописанного ими препарата.
Несмотря на медицинскую ауру, окружающую наркотики, большинство специалистов в этой области все-таки признают, что установка и окружение оказывают известное влияние на эффекты наркотиков. Тот, кто не является специалистом, может удостовериться в огромном значении комбинации наркотик-установка-окружение, если попытается изучить собственный или чей-либо еще опыт употребления алкоголя. Алкоголь оказывает на разных людей разное воздействие: бывают веселые, мрачные, воинственные и легкомысленные потребители спиртного. Спиртное может использоваться в качестве релаксанта (мартини после тяжелого трудового дня в офисе) или в качестве стимулятора (первый коктейль на вечеринке). Оно может поднимать настроение, углублять депрессию или усиливать эйфорию в зависимости от условий, в которых употребляется. Иногда, приняв спиртное, потребитель чувствует, что все запреты, сдерживающие его поведение, сняты, а иногда человек, преступивший какие-то нормы, принимает спиртное только для того, чтобы обеспечить себе социально приемлемое оправдание. С точки зрения своих фармакологических качеств алкоголь подавляет работу сдерживающих центров в мозге. Как бы то ни было, спектр эффектов алкоголя весьма широк: его употребление может вызывать разнообразные изменения как в поведении, так и в физическом состоянии потребителя. Возможно, что именно это свойство алкоголя делает его столь привлекательным наркотиком. Несомненно, что разнородность этих эффектов подтверждает мою теорию об огромном значении взаимодействия наркотиков, установки и окружения.
Психологический подход

Открытие этого сложного тройственного взаимодействия произошло сравнительно недавно, несмотря на то что существование психических отклонений и разнообразие психических состояний человека было признано давным-давно. Однако до конца прошлого века не существовало методов, позволявших провести систематическое теоретическое изучение структуры личности и нарушений в ней, а именно не было техники психоанализа, разработанной Зигмундом Фрейдом и его последователями. Как бы мы ни относились к терапевтической ценности психоанализа, благодаря этой технике мы можем изучить структуру личности индивидуума в целом, проследив ее развитие с первых моментов до настоящего времени, исследовав первые движущие мотивы и взаимоотношения, оказавшие влияние на ее формирование, и пронаблюдав связь между ранними этапами жизни индивидуума и его поведением в дальнейшем. Фрейдистский подход к изучению личности открыл в человеке возможности восприятия, которые не только коренным образом повлияли на дальнейшее развитие психологии, но также проникли в медицину, искусство, литературу, социологию и даже в политику западной культуры.

ВЛИЯНИЕ ФРЕЙДА. Большинство западных ученых конца двадцатого века сознают — а некоторые даже переоценивают — интенсивность и значение внутренней, подсознательной жизни. Современный писатель не стал бы, подобно Раскину, писать в дневнике о своей импотенции и о сексуальных порывах так, как будто они были ниспосланы ему свыше, как воспаление легких. Гораздо более характерной для нашего века была общественная реакция на оговорки Ричарда Никсона, когда в 1960 г., стоя рядом со своей женой, он сказал: "Я не могу удержаться, чтобы не пошлепать вас" (вместо поприветствовать), или когда он назвал своего коллегу и соседа по избирательному списку Генри Кэбота Лоджа, с которым у него были разногласия, своим "выдающимся конкурентом" (вместо более корректного наименования "партнер"). Эти оговорки вызвали грубый хохот в аудитории и были опубликованы на первой полосе газеты "Нью-Йорк Таймс" (New York Times). Двадцатый век по праву можно назвать веком индивидуальной психологии, эпохой "Я" (Lasch, 1979).
Учитывая влияние, которое оказал Фрейд на западное мышление, неудивительно, что резкий рост употребления запрещенных наркотиков в 1960-х (так называемая наркореволюция) спровоцировал не только публичное осуждение людей, принимающих наркотики, но и побудил общество задуматься над вопросом: "Почему они это делают?" или "Что заставляет их это делать?" И немудрено, что, пытаясь ответить на эти вопросы, профессионалы, так же как и общество, в первую очередь бросились изучать заложенные глубоко в подсознании потребителей мотивации. До наркореволюции теоретики и клиницисты, занимавшиеся людьми, которые употребляют наркотики или злоупотребляют ими, считали, что проблемы с наркотиками возникают в результате серьезных нарушений в структуре личности (они ввели понятие аддиктивной* личности) (Zinberg, 1975). В те дни такие потребители, вероятно, составляли более высокий процент от общего числа наркозависимых, чем сейчас. Недавний переход к признанию значения не только установки, но и окружения (прежде, как уже упоминалось, первостепенное внимание уделялось только личным характеристикам потребителя) является частью социального процесса, который берет начало в наркореволюции и продолжается по сей день. Этот процесс был приведен в действие в 1960-х годах, когда запрещенные наркотики начали принимать люди, совсем не похожие на потребителей предшествующей эпохи. Я, Вайль и Нельсен оценили это в 1968 г., когда мы занимались проведением эксперимента, в котором участвовали потребители марихуаны. Так называемые хронические потребители, то есть те, кто начал курить марихуану до 1965 г., вели себя более беспокойно, более асоциально и более деструктивно — другими словами, были гораздо ближе по духу к тем, кто начал принимать этот наркотик до наркореволюции: музыкантам, представителям богемы, чернокожим, мулатам, — чем неопытные участники, которые попробовали марихуану не раньше 1968 г. Как мы обнаружили, к концу 1960-х годов употребление марихуаны воспринималось как нечто, в меньшей степени противоречащее общественным нормам, чем до 1965 г. А к началу 1970-х эта тенденция стала еще более очевидной. "Контролирующих" потребителей марихуаны, описанных в данном исследовании (на примере Майкла, см. главу 2), уже нельзя причислить к людям, которых побуждает обратиться к наркотикам заложенная в их подсознании тяга к саморазрушению.
Ситуация с героином несколько сложнее. С 1920-х годов героин употребляли по большей части малообразованные представители рабочего класса, воспитывавшиеся в бедности, в нестабильных семьях. В первых исследованиях, проводившихся среди этих потребителей, наибольшее внимание уделялось влиянию неблагоприятных социальных условий на развитие личности на ранних этапах, то есть учитывалась не только установка, но и окружение. Однако можно усомниться в том, что исследователям удалось показать, что именно социальные условия лежали в основе проблем с наркотиками; как бы то ни было, непосредственным объектом изучения являлись ожесточенные, бедствующие люди, вышедшие из неблагополучных семей. И материалы этих исследований использовались в качестве доказательства связи между некоторыми типами серьезных нарушений в структуре личности и употреблением наркотиков.

ТЕОРИИ ЛИЧНОСТИ. Точка зрения, что употребление наркотиков объясняется в первую очередь влиянием фактора установки, основана на одной из многочисленных теорий о раннем развитии индивидуума, разработанных последователями Фрейда. Хотя, изучая самые ранние этапы развития личности, очень сложно провести грань между генетической предрасположенностью и послеродовыми факторами, теоретики динамической личности утверждают, что по множеству разных причин некоторым людям во время взросления гораздо сложнее, чем другим, справиться с некоторыми примитивными импульсами. Истории жизни тех немногих "невоздержанных" потребителей опиатов, которых мы опрашивали в ходе нашего исследования, являются типичными историями "аддиктивных личностей". Многие из них имели неприятности в школе — неприятности, вызванные разными причинами, часто так называемыми "школьными фобиями". Многие начали курить табак, когда им еще не было двенадцати лет, многие переживали конфликт с родителями. У некоторых были проблемы с ожирением, некоторые в раннем возрасте сбегали из дома. Неприятности с полицией начались у них еще в раннем подростковом возрасте, когда они начали употреблять спиртное и другие интоксиканты, которые им удавалось достать. В употреблении интоксикантов они не сдерживали себя, что, в свою очередь, часто выливалось в проблемы, указывающие на потерю контроля, например автокатастрофы, исключение из школы, увольнение с работы и драки. В конце концов они обратились к какому-то одному наркотику — в большинстве случаев к героину, но иногда и к барбитуратам, — который стали принимать часто и невоздержанно. История большинства опрошенных нами "невоздержанных" потребителей, которых мы зачислили в контрольную группу, в целом соответствует этому обобщенному описанию, так же как и история некоторых наркозависимых, с которыми мне приходилось сталкиваться в лечебных заведениях.
Наблюдая за потребителями, жизнь которых складывалась подобным образом, многие клиницисты и теоретики пришли к выводу, что употребление наркотиков непосредственно зависит от структуры личности потребителя. Заглянув в прошлое любого потребителя, они с легкостью разрабатывали подробное описание разнообразных травм, полученных ими в детстве, которые могли привести к психическим отклонениям. Такой травмой могла являться потеря матери или отца (смерть, уход из семьи, душевное заболевание или какая-либо форма зависимости), а также раскол внутри семьи. Если даже потребитель не пережил в детстве подобных травм, их могли заменить разнообразные физические проблемы — не исключено, что он с ранних этапов развития испытывал чувство, что мать или близкие не любят или отвергают его (Mead, 1934). Неудовлетворенное стремление к любви, к одобрению, к доверию может привести к разрушительным чувствам опустошенности и гнева, контролировать которые человек практически не способен.
Некоторые из сторонников теории личности (Knight, 1937; Rado, 1958; Rosenfeld, 1960; Wishnie, 1971) считают, что интоксиканты могут "помочь" людям разрешить этот разрушительный конфликт, предоставляя им возможность отдохнуть от фрустрации — возможность, которой не смогла предоставить им в свое время нелюбящая или отсутствующая мать. Они рассматривают склонность к героину, алкоголю или другим наркотикам как трансформацию неудовлетворенных детских желаний или, если использовать современный язык, "потребностей". Другие сторонники той же теории (Kaplan & Wieder, 1974; Khantzian, Mack & Schatzberg, 1974; Krystal & Raskin, 1970) полагают, что интоксиканты, и в первую очередь героин, используются в качестве средства, отвлекающего потребителя от накопившегося у него гнева, вызванного фрустрацией: если внутренний контроль над этим чувством отсутствует или недостаточен, наркотик действует как транквилизатор. В этом случае решение употреблять наркотик — это что-то вроде самолечения, неверно направленная попытка адаптироваться к окружающему миру и смягчить разрушительные последствия неспособности контролировать собственные чувства.
Первые специалисты по психоанализу, исследовавшие взаимодействие между личностью и наркозависимостью, рисовали довольно упрощенную картину того, каким образом нереализованные импульсы толкают человека к употреблению интоксикантов; ученые более позднего периода начали разрабатывать значительно более сложную концепцию. Пытаясь объяснить, каким образом нереализованные импульсы выливаются в дезорганизацию и неправильное функционирование внутренней психической структуры, пониженную самооценку и неуважение к самому себе, они подчеркивали значение процесса самоотождествления с образом родителей. Отметив, что в семьях, в которых родители имели серьезные проблемы с зависимостью (особенно с алкогольной), чаще вырастают наркозависимые дети, они заключили, что неутоленное желание ребенка добиться близости и любви может трансформироваться в стремление уподобиться любимому человеку. Как если бы подсознательное решение быть подобным любимому человеку могло бы обеспечить им внимание со стороны этого человека.
Индивидуум, переживающий подобную драму (которая обычно разыгрывается в пределах психической сферы), отказывается признать это, и само предположение, что он пьет для того, чтобы почувствовать себя ближе к своему отцу-алкоголику, к которому он в данный момент испытывает только ненависть, кажется ему совершенно абсурдным. Кроме того, большинство сторонников этой теории придают огромное значение всепоглощающему чувству вины, которое испытывает человек, особенно наркозависимый, за примитивность своих импульсов и из-за своей неспособности их контролировать. Они считают, что именно чувством вины можно объяснить тягу к саморазрушению и нежелание заботиться о себе, в том числе и о своем здоровье.
В теории личности существует широкий спектр разнообразных течений и направлений. Сегодня большой интерес привлекает к себе концепция нарциссизма Хайнца Кохута (Heinz Kohut). По Кохуту, нарциссизм развивается по схеме, изолированной от других аспектов личностной структуры. Употребление интоксикантов можно рассматривать как одну из функций "самосистемы". Индивидуум, страдающий нарциссизмом, употребляет интоксикант, чтобы избежать прямого выражения своего желания слиться с идеализированным объектом любви и тем самым уберечься от возможности повторения травмы. Вместо этого в момент интоксикации он начинает функционировать внутри самосистемы так, как если бы он сам был тем самым объектом, к которому он стремится и который идеализирует. Но когда опьянение проходит, то представление о собственном "я" потребителя изменяется; он начинает видеть другое: презираемое, нелюбимое "я". Поскольку именно такое уничижительное видение своего "я" повлекло за собой стремление к слиянию с идеализируемым "я", то, как гласит данная теория, непреодолимое желание опять испытать интоксикацию, должно вскоре возникнуть снова.
Существует целый ряд более или менее тщательно продуманных вариантов психоаналитического подхода к этой теме, множество разнообразных поведенческих теорий, которые мы не будем рассматривать в этой книге. Все эти теории объединяет одно: они пытаются объяснить феномен употребления интоксикантов как функцию установки проследить "стадии развития" личности, а также изучить те "факторы, которые помогают индивидууму побороть гнев и депрессию и которые приходится стимулировать с помощью наркотиков и алкоголя" (Zaleznik & Schwaber, 1976). И хотя существует не так уж много работ, в которых теория личности применяется для объяснения феномена контролируемого употребления, ее сторонники несомненно объяснили бы отсутствие наркозависимости у "контролирующих" потребителей, используя те же доводы. Так, способность Майкла контролировать употребление марихуаны (глава 2) они могли бы объяснить последовательным развитием его личности и хорошими отношениями с близкими в детстве — условиями, необходимыми для формирования личности, надежно защищенной от импульсов одиночества и гнева и умеющей справиться с ними в том случае, если они все-таки выйдут из-под контроля.

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ УСТАНОВКА—ОКРУЖЕНИЕ. Как говорится в недавно изданном компендиуме, озаглавленном "Теории о злоупотреблении наркотиками" (Lettieri, Sayers & Pearson, 1980), сегодня большее число исследователей понимает, насколько сложным вопросом является употребление наркотиков индивидуумом в рамках определенных социальных условий, чем несколько лет назад. Тенденция не ограничивать себя только изучением установки совпадает с моей теорией, что при любых рассуждениях о том, каким образом процесс социального обучения делает возможным контролируемое употребление интоксикантов, необходимо учитывать как структуру личности человека, так и его социальное окружение. Но как объяснить взаимодействие установки и окружения в терминах психоанализа? Последователи Фрейда традиционно исследовали не эффекты социального окружения на индивидуума, а воздействие основных, врожденных "инстинктивных импульсов" и стремление индивидуума установить контроль над ними, чтобы обеспечить себе контролируемое существование в обществе. Фрейдисты продолжали разрабатывать теорию о примитивных, биологических стимулах, базирующихся в ключевом субстрате личности, который формируется на ранних этапах развития. Наибольшее значение они придавали агрессивным (сохранение своего "я") и сексуальным (сохранение своей расы) импульсам. По их мнению, поскольку эти импульсы являются универсальной данностью и поскольку структуры, которые развиваются для контроля над этими стимулами, относительно неизменны, размышление о социальных структурах — задача далеко не первостепенной важности. Разумеется, они понимали и подробно разрабатывали концепцию о ранних годах жизни ребенка и его взаимоотношениях с окружающими, но при этом они никогда не уделяли должного внимания изучению более широкого физического и социального окружения.
Несмотря на это, два конструкта психоаналитической теории — относительная автономность эго (ОАЭ) и предполагаемое окружение (ПО) — активно использовавшиеся в различных областях науки, могут быть весьма полезны, чтобы понять, каким образом социальное обучение приводит к изменениям в структуре и функционировании эго. ОАЭ, понятие, впервые выдвинутое Хайнцом Хартманном (Heinz Hartmann, 1939), — это способность Эго уравновешивать и синтезировать то, что поступает в него со стороны инстинктов, с поступлениями, исходящими из окружающей среды (Gill & Klein, 1964; Rapaport, 1958, Zinberg, 1975). ПО обозначает тип физического и социального окружения, в котором индивидуум способен определить и сохранить свою ОАЭ (Gill & Klein, 1964; Rapoprt, 1959, 1960).
Эти два конструкта оказали огромное влияние на постфрейдовское развитие теории психоанализа. И хотя последователи Фрейда никогда не отходили от понятия инстинктов, их интерес к функциям Эго и его способности адаптироваться к изменениям в окружении повысился. Эдвард Бибринг (Edward Bibring, 1954), например, включает адаптивную способность в свой список шести функций Эго: перцепционную, разряжающую, исполняющую, подавляющую беспокойство, сенсорную и адаптивную. Другие теоретики (Rapoport, 1958; Zetzel, 1949; Zinberg, 1975), занимающиеся метафизическим уровнем, включали способность адаптироваться в число следующих пяти способностей разума: адаптивной, динамической, экономической (мыслительная энергия), развивающей (генетический ряд развития) и структурной (структуры мышления, или "Ego" ("Я"), "Id" ("Оно"), и "Super-Ego" ("Сверх-Я"). Эти способности разума, в том числе и способность адаптироваться к социальному окружению, рассматриваются как биологические данности, заложенные в индивидууме и подверженные потенциальным изменениям.
Поскольку никакая отдельная биологическая система — то есть индивидуум — не обладает беспредельными адаптивными возможностями, предполагается, что индивидуальная способность адаптироваться работает только внутри определенного спектра ощущений. Широта этого спектра определяется после рождения стимулами, поступающими из физического и социального окружения. Индивидуумы, обладающие разными биологическими данными, по-разному используют возможности, предлагаемые окружением; у них развиваются разные структуры личности с разными адаптивными способностями (ОАЭ), которые функционируют внутри спектра условий, допускаемого их окружением (ПО). Например, ребенок, который вырос в джунглях, будет обладать совсем другими способностями и навыками, чем ребенок, воспитывавшийся в городе; пока дитя джунглей учится отличать съедобные растения от несъедобных, городской ребенок учится не дотрагиваться до раскаленной плиты. Эта аналогия имеет качественный характер; различия, о которых идет речь, нельзя доказать научными методами или вычислить в количественном отношении. Как и сами понятия ПО и ОАЭ, для объяснения которых он приведен, этот пример является лишь иллюстрацией к тем типам различий, которыми характеризуются люди с разной наследственностью, живущие в разных физических и социальных условиях.

Релятивная автономность Эго

Сторонники теории психоанализа, которые специализируются на психологии Эго, и в первую очередь Дэвид Рапопорт (David Rapoport), признают, что изменения, происходящие с человеком в течение его жизни (не только в физической, но и в социальной ситуации, в том числе и изменения в его социальном окружении и социальном положении), угрожают автономности Эго и постоянно принуждают его искать новый баланс, или гомеостаз.

ТЕОРИЯ РАПОПОРТА. Рапопорт начал свою разработку теории автономности Эго с того, что разделил воздействие окружающей обстановки на две группы: воздействие на одушевленные и воздействие на неодушевленные предметы. Неодушевленные предметы, писал он, не могут избежать тотального воздействия со стороны окружения, и результаты этого воздействия неизменны и статистически предсказуемы (Rapoport, 1958). Совсем иначе обстоит дело с одушевленными предметами, несмотря на утверждения многих психоаналитиков, что внутренние силы обладают достаточной мощью, чтобы свести к нулю воздействие окружения, тем самым сделав поведение человека предсказуемым.
Рапопорт разрабатывал свою теорию, отталкиваясь от двух противоположных позиций, принадлежащих Беркли и Декарту. Беркли считал, что человек полностью независим от окружения и целиком зависим от внутренних сил и импульсов. Он не должен проявлять большого интереса к внешнему миру, поскольку мир "создан" высшими силами. Психиатр из мультфильма, который задает своему пациенту, попавшему под машину, вопрос: "Что вы предприняли, чтобы с вами это произошло?" — является не более чем чрезмерно увлекшимся поклонником философии Беркли. Декарт, напротив, рассматривал человека как чистый лист, на который записывается опыт. Человек полностью зависит от внешнего мира — тем самым с ним гармонируя, — и абсолютно независим (автономен) от внутренних желаний. В сущности, картезианцы, как и многие бихевиористы, не верят ни во внутренние импульсы, ни даже в само подсознание, в котором эти импульсы якобы заложены.
Пытаясь найти объяснение факторам, позволяющим Эго сохранять релятивную автономность, Рапопорт отверг как берклианское, так и картезианское видение человека. Он считал: чтобы понять, каким образом Эго, чьи функции определяют и очерчивают восприятие своего "я", удается сохранить автономность и справиться с требованиями, исходящими из внешнего окружения, с одной стороны, и из инстинктивных импульсов — с другой, следует изучать не только сами эти элементы, но и характер их взаимодействия. С одной стороны, примитивные импульсы снабжают Эго энергией, необходимой, чтобы удержать человека от опасности стать рабом собственных реакций на стимулы. В качестве примера Рапопорт рассказывал историю о человеке, который не маршировал в ногу с прекрасным военным оркестром, потому что погрузился в собственные мысли, а также ссылался на главного героя романа "1984" Оруэлла (1949), который смог спастись (по крайней мере временно) от давления со стороны окружения, влюбившись. С другой стороны, постоянный поток стимулов из окружения помогает Эго сдерживать и смирять свои внутренние импульсы, задействовав основные механизмы Эго: двигательную способность, мышление, память, восприятие, разряжение и способность к обобщению. Здесь Рапопорт приводил в пример историю о великом фараоне, которому его советники (френологи) сказали, что Моисей — человек жестокий, тщеславный и алчный. Обнаружив, что на самом деле Моисей кроткий, мудрый и сострадательный, фараон разгневался и приговорил своих подчиненных к смерти. Моисей возразил ему словами: "Они верно увидели, какой я. Но они не могли увидеть, как мне удалось это изменить".
Мы постоянно забываем, писал Рапопорт, что нешняя реальность которую мы воспринимаем, на самом деле является функцией Эго. Солдат, художник, дендролог и ботаник видят одно и то же дерево, но каждый воспринимает его по-своему. Более того, порог высвобождения реакции у разных людей различается в соответствии с его возрастом, личными качествами, этнической принадлежностью, социальными обстоятельствами и другими факторами. Внешняя реальность питает также вторичные механизмы Эго, такие как компетентность, познавательные структуры, ценности, идеалы и совесть, и позволяет этим характеристикам отделиться от их изначальных функций импульсов. Из многих грубых заблуждений психоанализа одним из наиболее вопиющих является концепция, утверждающая, что факторы садизма, которые приводят к тому, что, например, маленький мальчик отрывает бабочке крылья, позже заставят его стать хирургом. В этом упрощенном объяснении игнорируются многие положительные качества: его ловкость, интеллектуальное развитие, усердие в учебе и забота о чужом здоровье, — которые признают, лелеют и вознаграждают его близкие и знакомые. Именно эти качества позволяют ему избрать медицинскую карьеру, пройти обучение и использовать свой хирургический нож во благо, а не для преступных целей.
Таким образом, отношения между релятивной автономностью Эго от Ид (подсознания) и от окружения — это взаимозависимость. Другими словами, автономность, которая, как утверждал Рапопорт, может быть только относительной (релятивной), всегда находится в зависимости от баланса между внутренними импульсами и внешним окружением. Когда две эти силы находятся в относительном равновесии, Эго приобретает относительную автономность от них обеих. Но если баланс нарушен, если импульсы преобладают над стимулами, поступающими из окружения, или внешние стимулы преобладают над естественными инстинктами — способность Эго функционировать подвергается опасности.
Когда стимулы приобретают максимальную силу, как, например, во время полового созревания, автономность Эго от Ид подвергается большому риску. Хотя подростки стараются бороться со своей склонностью к субъективности, изолированности и бунтарству с помощью противоположностей этих качеств — философствования, дружеского общения и отдаления от объектов, вызывающих недовольство, — это неравная и часто мучительная борьба, которая может выражаться в том числе и в экспериментах с интоксикантами. Автономность Эго от Ид может нарушаться и в случае, когда из внешней реальности в Эго поступает недостаточный поток стимулов. Был проведен ряд экспериментов (Bexton, Heron & Scott, 1954; Heron, Bexton & Hebb, 1953; Heron, Doone & Scott, 1956; Lilly, 1956), в ходе которых производилось искусственное прерывание поступления внешних стимулов в Эго участников. Результаты подтверждают, что человек, лишенный нормального потока поступлений, замыкается в собственном мире и погружается в несбыточные фантазии. Его память ослабляется, мышление становится беспорядочным, он начинает пользоваться самыми примитивными средствами защиты от реальности. Снизив автономность Эго участников от Ид, исследователи подвергали их психику столь мощному потоку разнообразных, довольно эксцентричных директив (например, приказ поверить в колдовство), что приобретенные в течение жизни убеждения участников пошатнулись. Их вера во внешнюю реальность была настолько поколеблена, что через две недели после окончания эксперимента они по-прежнему выражали сомнения в том, что волшебство невозможно. Эта часть эксперимента продемонстрировала взаимодействие между двумя факторами, гарантирующими автономность Эго: когда поступление стимулов из окружения минимально, что ведет к потери автономности Эго, Эго становится легкой добычей для давления со стороны внешнего окружения.
Баланс ОАЭ может смещаться, если поток стимулов приобретает пугающие формы. Так, в концентрационных лагерях, где внешние факторы в максимальной степени способствовали развитию чувства опасности, страха и нужды, примитивные импульсы приобретали иные функции: вместо того чтобы обеспечивать автономность Эго от окружения, они побуждали человека поддаться ему. Так, в ходе описанных выше экспериментов, замещение внешних стимулов официальными директивами усилило авторитетность этих директив и заставило участников поверить в подлинность сообщаемой им абсурдной информации. Неудивительно, что Рапопорт использовал в качестве примера роман "1984" Джорджа Оруэлла, поскольку в этом произведении подробно описывается, каким образом намеренное нарушение равновесия между импульсами и внешними стимулами может снизить ОАЭ и превратить человека в раба собственных реакций на стимулы. Человеку, чтобы сохранить свое ощущение собственного "я", свои ценности, свою идеологию, упорядоченную структуру мышления и т.п., необходимо подпитывать свою вербальную структуру и структуру памяти постоянным потоком поступлений из окружения.
Рапопорт в своей теории говорил не только об Эго. Он доказал, что Супер-Эго даже в большей степени зависит от постоянной подпитки стимулами. Так называемый синдром принятых правил — когда респектабельные мужчины и женщины вне условий привычных для них социальных отношений начинают вести себя импульсивно и бесконтрольно — показывает, насколько сильно социальная структура влияет на способность человека управлять собственным сознанием. Когда человек оказывается лишен обычных для него сдерживающих начал и пребывает в непривычном временном окружении, баланс между Ид и окружением нарушается, и Супер-Эго становится подчиненным Ид. Так моряк, оказавшийся в незнакомом порту, должен найти либо способ ограничить свою подверженность влиянию нового окружения, либо какие-то приемлемые интересы, которые могли бы уравновесить его чувство отчужденности и подавленности, которое иначе может привести к дебоширству в том или ином проявлении.

ГЕРОИНОЗАВИСИМОСТЬ. Теория о релятивной автономности Эго, зависящей от баланса между Ид и окружением, проливает свет на душевное состояние и поведение героинозависимых. Совершенно очевидно, что человек, страдающий наркозависимостью, лишен многих источников подпитки стимулами. Он либо отстраняется от своей семьи и друзей, либо, если этого не происходит, его отношения с ними сводятся к выслушиванию желчных замечаний о том, что он обязан бросить наркотики. Общество, для которого он является нарушителем принятых норм, формирует у него крайне негативное отношение к самому себе. Альтернативное окружение наркозависимого — это его товарищи по употреблению наркотиков, отношения с которыми заключаются в основном в общении на следующие темы: "Тебе удалось достать дури? Где? Когда? Хорошей ли? А где бы мне достать? Что делать, если не получится найти дури? Кого арестовали? Не случится ли этого и со мной?" Другими словами, наркозависимый находится в окружении, лишенном внешних стимулов. Его зависимость от этого весьма ограниченного окружения усиливается за счет необходимости продолжать поддерживать отношения с немногими оставшимися внешними объектами. Он постоянно страдает от сомнений в том, что он способен сохранить эти отношения, что накладывается на презрение к себе, которое он перенял от общества. Такое поведение максимально повышает автономность Эго от Ид за счет снижения автономности Эго от окружения, которое происходит из-за минимизации поступления в Эго эмоциональных и понятийных сигналов, необходимых для адекватного формирования суждений и решений.
Таким образом, наркозависимый оказывается в ловушке. Его зависимость от поддержки окружения повышается за счет необходимости доставать наркотики, но доступ к поддержке сужается из-за ярлыка нарушителя, который наклеивает на него общество. Вместе с тем его импульсы, возникающие из его примитивных инстинктов, находятся в максимальном напряжении из-за желания получить от наркотика удовлетворение, а также из-за глубокого страха, что ему это не удастся или что это повлечет за собой болезненные симптомы абстинентного синдрома. Таким образом, он постоянно находится во власти примитивных импульсов, которые поражают или, вернее, блокируют его способность воспринимать "объективную" реальность и быть ее частью. Раздираемый постоянными сомнениями, он хватается за представителей внешнего окружения, которые могут предложить схемы поведения, сулящие ему мгновенную волшебную помощь, и продолжает испытывать потребность в наркотике, дающем ему чувство некоторого облегчения.
Когда ОАЭ нарушается, Эго пытается добиться нового гомеостаза. В случае с наркозависимым новый баланс вероятнее всего будет относительно негибким и медленно изменяемым, поскольку устанавливается он в весьма неблагоприятных условиях. В то же время, поскольку поступления из Ид и окружения недостаточны или деформированы, структуры импульсов начинают настойчиво требовать удовлетворения наркотиком, и, как показывают клинические данные, полученные у наших участников, Эго начинает бороться за то, чтобы сохранить оставшуюся у нее способность функционировать, как бы ничтожна эта способность ни была.
Именно эта внутренняя борьба является основной причиной высокой сопротивляемости наркозависимых постороннему вмешательству, с которой сталкиваются терапевты, работающие в метадоновых и других программах по лечению наркозависимости. Новый гомеостаз работы Эго не может с легкостью воспринять новый поток стимулов, даже если он выражается в столь нейтральной форме, как нормальные отношения между врачом и пациентом. На самом деле терпеливо воспринимать терапевтические отношения наркозависимому особенно сложно, потому что они намеренно организованы таким образом, чтобы расходиться с привычными для наркозависимого отношениями, чтобы поколебать укоренившуюся в нем привычку к неполному, выборочному восприятию, подавлению эмоций, проекции и отрицанию. Наркозависимый использует все эти инструменты психической защиты, чтобы оградить себя от ощущений, аффектов и идей, которые не соответствуют его отношению к себе как к наркозависимому, не соответствуют и его внутреннему состоянию, развившемуся в результате такого отношения к себе. Описанная ситуация резко контрастирует с психологическим состоянием "контролирующих" потребителей. Как бы то ни было, до тех пор, пока наркозависимые воспринимаются как нарушители общественных норм, им будет весьма сложно воспринимать себя в ином свете. И до тех пор, пока их отношения с внешним миром будут приносить им недостаточный, ограниченный поток стимулов, они будут блокировать большую часть поступлений из окружения, которые не связаны с наркотическим удовлетворением и не согласуются со сформировавшимся у них самообразом.
Психологическое состояние (установка) наркозависимого (имеющее немало общего с настроем участников экспериментов по лишению стимулов) напоминает регрессивное состояние, описанное в разделе о ОАЭ. Оно является результатом неспособности Эго сохранить свою относительную (релятивную) автономность от Ид либо от внешнего окружения. Границы между процессами Эго и процессами Ид оказываются размытыми. Образы, идеи и фантазии, основанные на первичном мышлении (по Фрейду, это мышление, формирующееся на уровне инстинктов), достигают сознания. Эго начинает вырабатывать интерес к магии, веру в спиритизм, ничем не оправданную подозрительность и инфантильность. По мере того как индивидуум все активнее пользуется примитивными механизмами защиты, у него все сильнее ослабевает чувство свободы выбора и способность к внутреннему контролю над собственным поведением.
Зачастую наркозависимый смутно сознает примитивность собственных реакций, однако он не способен вывести их в сознание на достаточно долгое время, чтобы их можно было проверить: дело в том, что его Эго борется, чтобы сохранить свою способность функционировать, какой бы слабой эта способность ни была, и при этом его примитивные чувства обычно кажутся настолько реальными, что он не способен трансформировать их во вторичное мышление. Его первичные реакции не лишены сходства с реакциями потребителя LSD в 1960-е годы, потребителя, чей опыт с наркотиком имеет мало общего с накопленным им прежде социальным и психологическим опытом. Однако к 1970-м годам изменения, произошедшие в социальном окружении, в частности, появление ясно очерченных социальных групп, члены которых знали о кислотных трипах относительно много, позволили потребителю реагировать на наркотик, используя вторичное мышление (Zinberg, 1974).
Из работ Рапопорта, посвященных ОАЭ, видно, что влияние социального окружения на развитие Эго — это непрерывный процесс. Это целиком соответствует моим представлениям о взаимозависимости процесса развития личности и социального окружения. Подобно тому как ОАЭ покоится на относительно стабильном, но постоянно колеблющемся в определенных пределах балансе между внутренними силами (которые могут изменяться на разных этапах жизни) и внешними условиями (которые всегда находятся в процессе изменений), так и отношения между личностью и социальным окружением основаны на более или менее стабильном, но непрерывно смещающемся в ту или иную сторону балансе. Смещение равновесия обычно ведет к изменениям отношения к тем или иным моделям поведения. Таким образом модели поведения, которые сначала воспринимались как нарушение общественных норм или как источник деструктивных эмоциональных конфликтов, могут постепенно превратиться в нечто социально приемлемое и даже нормативное.

Предполагаемое окружение

Эта интерпретация хартманновской концепции ОАЭ тесно связана с не менее важным конструктом, ПО — с идеей, что последовательные регулярные отношения между индивидуумом и его социальным окружением гарантируют ему когерентную серию ментальных функций, свободных от власти примитивных импульсов. Благодаря этому конструкту можно учесть в контексте психоаналитической теории роль социальных изменений — то есть изменений в убеждениях и в поведении социального окружения — в развитии того с трудом поддающегося определению комплекса самосознания, который принято называть зрелым Эго, личностью, собственным "я".

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И РАЗВИТИЕ ЛИЧНОСТИ. Хотя работы многих сторонников теории психоанализа подразумевают, что социальное окружение индивидуума на ранних этапах его развития и составляет его ПО, очевидно, что перемены в окружении оказывают влияние на развитие его Эго в течение всей жизни. Кроме того, нельзя поспорить и с тем, что представители разных поколений, если не разных десятилетий, живут в разном окружении. В качестве примера можно рассмотреть вопрос кормления грудью. Одно десятилетие кормление грудью выходит из моды, на следующее — входит. И то, модно ли в данный момент кормить детей грудью, существенно меняет отношения между ребенком и его окружением.
До наших дней изучению влияния социальных перемен на развитие личности не уделялось должного внимания, поскольку исследователи были больше озабочены вопросом, как индивидуум управляет своими примитивными импульсами и порывами. В общем-то мнение, что изменение окружения не может повлиять на процесс базового развития, не лишено оснований. Личность обладает лишь несколькими основными структурными элементами, которые включают лишь несколько врожденных чувств; и ядро личностной структуры независимо от того, основано оно на генетической предрасположенности, на первых ощущениях или на ранней интроекции (включение в свой мир близких людей) — а провести грань между ними невозможно, — закладывается очень рано. Следовательно, социальные изменения имеют большее влияние на то, что происходит после того, как основная структура личности сформирована, чем на само формирование этой структуры. Строительные камни уже установлены на своем месте; краеугольный камень не может быть передвинут. Однако возможны существенные преобразования вторичной структуры, как кратковременные (изменение сознания), так и долговременные (модификация личности). Каждый человек в результате своей генетической склонности, развития на ранних этапах и социальных обстоятельств обладает неким ограниченным спектром функций Эго, которое может стать относительно автономным. Но именно социальное окружение определяет, какие именно из ощущений, способностей и т.п. должны привести к достижению ОАЭ. Активный процесс социального обучения будет оказывать разное влияние на разные структуры личности, но всегда будет существовать баланс между внутренними импульсами и внешним окружением.
Верно и то, что возможности, предоставляемые окружением для выражения индивидуальных психологических состояний в определенных формах поведения, могут изменяться, оказывая на личность фундаментальное воздействие, последствия которого необратимы. Например, в США после Второй мировой войны социальное отношение к сексу менялось с такой стремительностью, что сексуальное поведение представителей разных десятилетий различались весьма существенно. В качестве иллюстрации рассмотрим вымышленные истории трех женщин, первая из которых является представительницей 1950-х, вторая — 1970-х, а третья — 1960-х годов (Хронологическая последовательность здесь нарушена умышленно, чтобы подчеркнуть контраст в их поведении.)
Женщина 1950-х годов переживала психологические конфликты в связи с сексом, однако от половых контактов она воздерживалась, пока обычай не принуждал ее вступать в брак, предусматривающий для нее четко определенную сексуальную роль. Молодая женщина 1970-х вела себя совершенно иначе: до замужества она могла позволить себе вступать в сексуальные контакты, поскольку в подростковом возрасте имела возможность познакомиться с более терпимым сводом правил сексуального поведения, предусматривающих некоторую свободу ее Супер-Эго. Несмотря на определенные запреты и сомнения, влияние равных, технологический прогресс и изменившаяся система ценностей подтолкнули ее к более откровенному выражению своей сексуальности. И, наконец, двадцатилетняя женщина 1960-х вела себя совсем не так. Когда она была подростком, ее больше, чем девушку 1970-х, волновала проблема возможной беременности: женская контрацепция еще не получила широкого распространения, она не могла почерпнуть подробную информацию о сексуальной активности или о гомосексуальности из СМИ. Поэтому она чувствовала, что изменения в социальных обычаях угрожают ее благополучию, и, хотя она экспериментировала с сексом до замужества, эти эксперименты были связаны с определенными психологическими конфликтами (сродни тем, которые переживала женщина, жившая в 1950-х годах).
Для того чтобы объяснить, почему сексуальное поведение трех этих женщин так существенно различается, необходимо учесть фактор социальной среды. С психологической точки зрения, каждая из них сталкивалась с конфликтами, связанными с сексуальностью, но в поведении каждой из них отразились нравы ее времени. Социальное давление каждого из десятилетий очерчивало границы ПО и способствовало такому развитию Эго женщин, чтобы каждая из них могла адаптироваться к новой ситуации.

ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ. Социально-психологические изменения часто провоцируются какими-либо технологическими переменами — для женщин 1960-х и 1970-х такой переменой стала разработка противозачаточных таблеток. Технологические изменения происходят открыто и относительно быстро и стремительно распространяются в процессе социального обучения. Социально-психологические изменения, напротив, происходят довольно медленно и не так явно, однако решающее значение для развития личности оказывают именно они. Чтобы проиллюстрировать технологические изменения и их отражение в социально-психологической сфере, обратимся к вопросу употребления наркотиков.
Развитие "наркотехнологии" оказало серьезный эффект на употребление наркотиков в Америке в двух отношениях. Во-первых, технологический прогресс, который вылился в распространение новых сильнодействующих наркотиков и новую волну интереса к наркотикам давно известным, существенно повысил количество и доступность психотропных веществ. Некоторые из них являлись концентратами, которые производились путем выделения активных компонентов из природных наркотиков: так, героин был выделен из опиума. Другие — синтетическими продуктами, такими как LSD. Это мощные вещества, которые не имели такой долгой истории употребления, как природные наркотики. Некоторые наблюдатели, в частности Эндрю Т. Вайль (Andrew T. Weil, 1972) и Джеймс В. Делонг (James V. DeLong, 1974), утверждали, что этот эффект новой наркотехнологии имел поистине огромное значение.
На мой взгляд, второй эффект был даже более существенным. Хотя многие отрицают это, факт состоит в том, что подъему интереса к запрещенным наркотикам, изменяющим сознание, предшествовал подъем интереса к разрешенным наркотикам с тем же действием. До 1950-х годов врачи располагали небольшим набором психоактивных веществ, и вещества эти, такие как барбитураты и амфетамины, имели лишь общее подавляющее или стимулирующее воздействие. И вдруг, совершено неожиданно, появились фенотиазины, трициклики, ингибиторы моноаминооксида, бензодиазепины и другие новые препараты. Каждый из этих классов антипсихотиков, антидепрессантов и успокоительных препаратов размножался в разнообразных вариантах и комбинациях, которые должны были вызывать специфические психоактивные изменения у разных людей. Думаю, можно смело заявить, что, если бы не фенотиазины, движения за общественное здравоохранение и за деинституализацию крупных государственных лечебных систем могло бы вообще не существовать.
Так есть ли что-то удивительное в том, что в обществе, узнавшем о существовании целого ряда веществ, которые способны изменить сознание в лучшую сторону, отдельные люди стали по-новому относиться к наркотикам, как к законным, так и к запрещенным? Недавно я был на собрании, где среди прочих присутствовал один выдающийся психофармаколог. Он читал доклад о том, как ему удалось помочь пациенту, симптомы которого представляли из себя необычную комбинацию паранойи, депрессии и беспокойства. Доктор объяснил, что он смог добиться успеха, проведя титрование фенотиазина, трициклика и бензодиазепина. В ответ я рассказал, что как раз недавно вернулся из Вашингтона, где мне пришлось услышать, как молодые люди, занимающие высокие политические посты, описывают свою повседневную жизнь. После нескольких часов тяжелой кропотливой работы они обычно отправляются на коктейль. По их словам, вечеринки эти имеют для них большое значение: во-первых, они получают большое удовольствие от употребления алкогольных напитков, благодаря которым снимают напряжение, накопившееся за часы работы; во-вторых, эти вечеринки посещает большое число конгрессменов, референтов Конгресса, политических назначенцев и других вашингтонских воротил, с которыми они могут обсудить свои профессиональные дела. Позже, чтобы нейтрализовать действие алкоголя и вернуться к работе, они принимают понюшку белого порошка (кокаина). И, наконец, ночью, оказавшись дома, они расслабляются, выкуривая тоненький косяк, набитый коричневым порошком. "Разве это аккуратное титрование запрещенных наркотиков, — спросил я присутствовавших, — так уж сильно отличается от режима, описанного психофармакологом, если не учитывать уровень эмоциональных сложностей, которые испытывал его пациент?"

ВЛИЯНИЕ СОЦИАЛЬНОГО ОБУЧЕНИЯ. Для некоторых людей, которые высоко ценят контроль над собой или просто осуждают любую незаконную деятельность, присутствие в ПО разрешенных наркотиков, изменяющих сознание, не является достаточным основанием для изменения своего отношения к поведению, связанному с употреблением запрещенных наркотиков, обладающих тем же действием. Для других — оно является решающим фактором. Очевидно, например, что люди, которые стоят перед выбором, стоит ли им пробовать марихуану в эпоху, когда ее употребление стало уже явлением широко распространенным, не обязательно воспринимают тех, кто марихуану не принимает, как "хороших парней", хотя среди них есть множество благопристойных, надежных, интересных и предприимчивых молодых людей. И, наоборот, потребители марихуаны не обязательно воспринимаются как "плохие парни", хотя в их число входят многие легкомысленные, замкнутые в себе пассивные юноши.
Социальное обучение оказывает влияние не только на поведение. Оно воздействует также на перцепционную способность и способность использовать внутренние механизмы контроля. Наши интервью с потребителями наркотиков показали, что неопытным потребителям уже не приходится обязательно принимать марихуану по несколько раз, прежде чем им удастся испытать "кайф", — что, по наблюдениям Вайля, Зинберга и Нельсен (Weil, Zinberg & Nelsen, 1968) и других исследователей (Becker, 1953; Goode, 1972; Kaplan, 1970), было обычным явлением для 1960-х годов. В наши дни, имея в своем распоряжении обширную информацию об эффектах марихуаны, даже те, кто впервые пробует этот наркотик, хорошо подготовлены к тому, чтобы испытать "кайф". Поэтому многим это удается.
Недавняя история употребления LSD также может служить примером влияния социального обучения. Ховард С. Беккер (Howard S. Becker, 1967) еще в начале наркореволюции предсказывал, что когда психоделическое опьянение станет чем-то более привычным, потребители будут лучше знать, чего им ожидать, и станут меньше бояться наркотика, тогда и неблагоприятные реакции на наркотик будут происходить значительно реже. Беккер оказался прав (см. Главу 1). При этом он вовсе не недооценивал, насколько сильно LSD изменяет сознание; он прекрасно знал, что действие LSD во много, много раз сильнее марихуаны. Однако он осознавал также и мощь социального обучения — процесса, который помогает потребителям усвоить наркотический опыт. Подтверждением теории Беккера может служить мое феноменологическое исследование "состояния кайфа" (Zinberg, 1974). Я обнаружил нечто, что не было столь очевидным для Беккера и для других исследователей: когда индивидуум ощущает психоактивные эффекты LSD, то, чтобы объяснить свои ощущения, он выбирает конструкты из спектра доступных ему результатов когнитивной или эмоциональной перцепции и его реакция на наркотик определяется избранным им объяснением. Другими словами, границы ПО, которые отчасти определяются процессом социального обучения, сами в значительной степени определяют реакцию на наркотик.
Возможно, общество является свидетелем не только мощного воздействия употребления наркотиков на индивидуальное поведение и мышление, но и серьезного изменения в воздействии социального обучения на индивидуума. Технологические изменения, а, точнее, рост уровня знаний является одним из важнейших элементов, воздействующих на ПО. Специалисты, занимающиеся философией науки, утверждают, что, если судить по таким факторам, как число регистрируемых патентов, издаваемых научных публикаций и т.п., уровень знаний повышается с каждым годом с возрастающей скоростью. Так, общая сумма знаний удвоилась за период с 1845 по 1945 гг., то есть за сто лет; как ни поразительно, но она снова удвоилась в период с 1945 по 1960 гг. и снова — с 1960 по 1973 гг. И, вдобавок, по расчетам, сделанным в начале 1980-х годов, полный объем человеческих знаний будет в дальнейшем удваиваться через промежуток, составляющий не более двенадцати лет.
Стремительность этих изменений подразумевает, что ПО родителей существенно отличается от ПО их детей. Люди, родившиеся в 1920-е — 1930-е годы, часто рассматривают компьютеры и их аксессуары как нечто чуждое и недоступное. Они вынуждены сдерживать свое желание "покорять, развивать или изменять". Их дети, поколение 1960-х годов, воспринимают компьютеры — будь то ноутбук, настольный компьютер или любая другая модель — всего лишь как хорошо известный им предмет; как пользоваться им, они узнали еще в школе.
В прекрасных произведениях Томаса Харди описано общество, в котором обучение происходит по вертикали — от одного поколения к другому. Так, в Уэссексе родители рассказывают своим детям о работе, взаимоотношениях и обычаях, и, вырастая, дети следуют семейным традициям. Уход из своей деревни — это серьезнейший шаг. Когда Джуд покидает дом, чтобы переселиться в далекий Оксфордшир, он нарушает семейную традицию, в результате чего его жизнь впоследствии рушится (Hardy, 1895). В таком обществе социальное обучение не может выйти за пределы семьи или ближайших социальных групп.
Сегодня обучение в целом и в особенности социальное обучение по большей части носит горизонтальный, то есть "внутрипоколенческий", характер. Распространение информации о работе, отношениях и обычаях происходит в первую очередь через группы равных. То же самое, само собой, относится и к информации об употреблении наркотиков, в том числе и об отдельных санкциях и ритуалах, хотя конкретное содержание этой информации может существенно различаться в разных группах. Весьма вероятно, что благодаря этому будущие поколения смогут сделать то, на что оказались неспособны ни их родители, ни современные политики — провести грань между разными наркотиками и разными формами их употребления. Не исключено также, что социальное обучение в области употребления наркотиков в будущем будет производиться и в пределах семьи (сейчас в семьях активно ведется социальное обучение по вопросам, связанным с алкоголем) и что роль групп равных станет менее важной. Похоже, что некоторых запрещенных наркотиков, в частности марихуаны, некоторые изменения в этом направлении уже коснулись.
Представители первого поколения потребителей запрещенных наркотиков всегда воспринимаются как нарушители общественных норм. В своем пристрастии к наркотикам они руководствуются сугубо личными мотивами, и, что не менее важно, принимая наркотики, они испытывают страх и беспокойство, не будучи до конца уверенными в собственной способности контролировать их эффекты. Постепенно, по мере того как деятельность потребителей получает все большее распространение (как произошло с употреблением марихуаны в середине 1960-х), они узнают о наркотике все больше, развенчивают разнообразные мифы и заблуждения и стараются перестать относиться к самим себе как к нарушителям.
Второе поколение потребителей пробует запрещенные наркотики не столько из стремления противостоять ортодоксальному обществу (то есть более широкому социальному окружению), сколько из любопытства или из интереса к их эффектам. Второе поколение продолжает повторять доводы первого поколения и выступать против стереотипного отношения к употреблению марихуаны, и оно имеет гораздо больше шансов быть услышанным: второе поколение численно превосходит первое, его представители обладают более разнообразными социальными и культурными характеристиками, и мотивы, подтолкнувшие их к употреблению, — мотивы менее личные и менее антагонистические доминирующей культуре — кажутся обществу более приемлемыми.
К настоящему моменту даже "ортодоксальное" общество отказалось от присущей ему строгости в своем отношении к употреблению марихуаны и почувствовало, что ситуация с этим наркотиком значительно сложнее, чем считалось раньше. Такая позиция, в свою очередь, заставляет обратиться к экспериментам с наркотиками тех, кого к этому подталкивает не тяга к ним, а исключительно научный интерес. Их сообщения о собственном опыте оказывают большое влияние на широкую общественность; кроме того, разнообразие популяции потребителей марихуаны позволяет развивать новые модели ее употребления, более эффективные и менее вредные.

ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ НОВОЙ ТЕХНОЛОГИИ. Хотя прогресс "наркотехнологии" привел к существенному повышению доступности законных и запрещенных веществ и расширению их употребления, в то же время он затруднил развитие ритуалов и санкций, подобных тем, что существуют вокруг употребления многих природных наркотиков. Американские индейцы, прежде чем принять пейот, участвовали в ритуале приготовления наркотика. Этот ритуал давал им возможность настроиться должным образом, лучше узнать наркотик и подчеркивал чисто религиозный характер употребления, то есть являлся одним из источников социального обучения и социального контроля над наркотиком. Но когда, как принято в нашей культуре, приготовление наркотика поручается техническому специалисту или производителю, естественный социальный контроль исчезает. Потребитель, который решил впервые попробовать наркотик, неожиданно для себя сталкивается с веществом, которое совершенно ему непонятно, он не знает никаких ритуалов, санкций и других средств социального контроля над его употреблением.
Кроме того, технологический прогресс приносит с собой и новые средства обнародования информации о самых неприятных эффектах новых наркотиков. В 1960-е годы, в начале наркореволюции, СМИ, в первую очередь телевизионные, начали активно рассказывать обществу о гибельных последствиях психоделических трипов. В нескольких серийных программах вниманию публики были представлены отчеты нескольких людей, экспериментировавших с наркотиками, в которых говорилось об их неприятных реакциях на психоделический опыт. Эти передачи убедили большую часть общества в том, что неприятности, произошедшие с показанными по телевидению людьми, являются нормальными последствиями употребления этого класса наркотиков. Все, чей личный опыт или наблюдения указывали на противное, стали восприниматься как оппозиционеры — ситуация, довольно характерная для истории употребления запрещенных наркотиков. Подобная ситуация препятствует как адекватному социальному обучению, благодаря которому потребитель мог бы узнать, каким образом справиться с неблагоприятными реакциями на наркотик, так и развитию социальных санкций и ритуалов, которые могли бы предотвратить многие из таких реакций.

Употребление наркотиков, личность и общество

Большинство сторонников фрейдистской теории инстинктов не отрицают, что технологический прогресс влечет за собой социальные изменения, однако ставят под сомнение то, что социальные изменения влияют на процесс развития личности. По их мнению, в каждом индивидууме доминируют две движущие силы — секс и агрессия, — а общество разрабатывает способы, чтобы эти импульсы могли в некоторой степени разрядиться при приемлемых для общества обстоятельствах. Например, когда человек употребляет спиртное, чтобы снять все мешающие ему преграды, общество готово терпеть его легкомыслие или его агрессивность в тех пределах, которые определяются его этнической или социальной принадлежностью. Но почему же тогда сторонники теории Фрейда отказываются применить ту же логику по отношению к "контролирующим" потребителям марихуаны, которые принимают наркотик для того, чтобы сосредоточиться на каком-либо событии или сократить расстояние между самим собой и своими ощущениями? И потребитель спиртного, и потребитель марихуаны чувствуют себя пойманными в ловушку ощущений, которые тащат их в разные стороны, и оба находят утешение в том, чтобы разрешить этот конфликт социально приемлемым способом. В обоих случаях относительная автономность Эго от Ид поддерживается благодаря традиционному гаранту такой стабильности — внешней среде, которая определяет приемлемость той или иной формы разряжения.
В отличие от тех, кто считает, что стремление к интоксикации и изменению сознания является инстинктивным, в том числе и от Эндрю Вайля, я рассматриваю этот процесс как внутреннюю функцию Эго, как часть его способности развиваться, менять пороги разряжения и ограничивать свои перцепционные возможности. Эго способно достигнуть разряжения примитивных аффектов и фантазий разными путями, в том числе и через изменение сознания. Таким образом, в нашем обществе, так же как и во многих других, употребление интоксикантов тесно связано с разряжением импульсов. Групповые церемонии и другие тщательно разработанные социальные механизмы, развитые в примитивных обществах, не только определяют приемлемость разных способов разряжения, но также контролируют их, зачастую обеспечивая им некие религиозные привилегии. Членам южноамериканских индейских сообществ, в которых по торжественным случаям было принято употреблялись психоделические наркотики, удавалось таким образом контролировать их употребление. Важно отметить, однако, что эти сообщества не смогли справиться с проблемой употребления нового, технологически "продвинутого" интоксиканта — очищенного спирта.
Ни одно общество не может обратить технологических и социальных изменений. Постоянно появляются новые вещества, возникают новые идеи о том, как их следует принимать, и общество вынуждено тратить время на то, чтобы выяснить, какие из этих веществ затрагивают развитие личности и личные взаимоотношения, а какие нет. Следует изучать не только свойства наркотика и индивидуальные потребности потребителя, но также и исторические нюансы и социальные обстоятельства. Это в полной мере осознавал Гриффин Эдвардс (Griffin Edwards), директор центра по исследованию интоксикантов при английской больнице Модсли Хоспитал. Однажды, чтобы подчеркнуть неправильность попыток отделить конкретный случай употребления наркотиков от его социальной матрицы, он заметил: "Нельзя понять природу такого явления, как лисья охота, которой активно занимаются английские джентльмены, исследуя отношение английских джентльменов к лисам" (Edwards, 1974).
Мнение, что употребление интоксикантов объясняется только качествами наркотика или нарушениями в функционировании личности, может показаться привлекательным людям, которые приветствуют общественное моральное осуждение потребителей запрещенных веществ. Но для специалистов, которые хотят использовать теорию психоанализа для изучения феномена контролируемого употребления наркотиков, такая позиция может лишь ограничить возможность добиться успеха, поскольку она не позволяет заниматься изучением процесса социального обучения и социальной структуры окружения потребителя.

О работе AFEW по профилактике ВИЧ/СПИД среди потребителей инъекционных наркотиков см.:

AFEW: Проекты